Автор Шевцов А.А.
15.08.2006 г.
Далеко не многим из известных мне психологов понятно, чему соответствует в человеческом сознании мазыкское понятие «толковин». А его требуется рассмотреть в себе одним из первых, иначе самопознание останется для тебя закрытым. Толковин — это переводчик, или же тот, кто толкует, то есть объясняет сказанное. С психологической точки зрения, толковин — это такое устройство мышления, которое обеспечивает нашу неуязвимость, когда мы говорим. Если говорить попросту, толковин следит, чтобы ты часом не ляпнул какой-нибудь глупости. Толковин — он очень толковый, поэтому он следит, чтобы ты не выглядел дураком, когда говоришь. Если обратиться к русской народной мифологии, к сказкам, то его можно назвать умным братом или умной женой, этакой Василисой Премудрой, которая успевает пихнуть в бок и своего простоватого мужа и твоего дурака и прошипеть: Молчи, дурак, не высовывайся! А то опять все испортишь!
Если уж продолжать разговор на языке сказки, то завести себе толкового толковина — это лучший способ не стать Царем и не достичь Большой мечты. Как вы помните, именно простодушие позволяет младшему брату достигать престола, а умные старшие братья так и остаются посредственностями. Хотя для жизни мелкой бытовой толковин — вещь очень удобная. Человека с хорошим толковином можно назвать Хитрилой. Вообще-то толковин делает человека маленьким, опущенным, потому что он не дает ему стать ни большим, ни просто самим собой. Ведь маленький человек всю жизнь занят лишь тем, как его оценивают другие. Иными словами, он вынужден всю свою силу потратить на службу общественному мнению.
Мне показал моего толковина Степаныч. В приезд примерно третий-четвертый. Он решил обучать меня Темной. То есть работе вслепую, а значит, открытию видения. Изрядно исполосовал мне спину розгой, но у меня ничего не получалось. Так мы промучались целый день. Вечером он сказал:
— Сегодня еще не Темная. Я тебя другому учил.
— Чему? — спросил я.
— Сегодня искренности, — ответил он и замолчал.
Я понял, что нужно задавать вопросы и стал спрашивать, что это значит и где тут искренность.
— А вот думай, — ответил он. — Ты не искренний. Нет искренности, нет видения. Ложись спать и думай. Сам думай. Завтра утром скажешь, что нашел. Учись прямо говорить, чего хочешь.
Я думал, думал и ничего не надумал, потому что быстро уснул. Но утром еще в дреме меня озарила мысль. Я понял, что я действительно кое-чего хочу, но не могу это сказать. Так не могу, что даже думать об этом неловко. В итоге, конечно, я весь закрыт от искренности.
Дело в том, что все эти несколько своих приездов я обращался к Степанычу на «вы». Как принято, по моим понятиям, обращаться к учителю. А весь его внешний вид был такой, что хотелось обращаться на «ты», но по отчеству, как в тех краях обращаются к старикам.
И вот я встал. Степаныч сидел за столом и смотрел на меня. Я умылся, а сам все думал об этой находке. Честно признаюсь, это «вы» было для меня жутким препятствием и чем ближе я подходил к тому, чтобы сесть за стол и рассказать Степанычу о своем желании обращаться к нему на «ты», тем мне становилось страшнее, и в то же время я все яснее чувствовал, как мое скрытое желание и вежливость не совпадают. А значит, я действительно неискренен. Хуже того, теперь, когда я дал имя своей болезни, она стала настолько невыносима, что я точно знал, что ни о какой работе с открытием видения не может быть и речи. Я ее даже ощущал каким-то видом боли.
Я сел за стол напротив Степаныча и стал собираться с духом предложить старому и очень уважаемому человеку позволить называть себя на «ты». Я не знаю, как передать свои чувства. Сейчас это все кажется мне пустым, сейчас я бы исходил исключительно из того, что это значит для него, но тогда… Думаю, у каждого было что-то подобное.
— Ну? — подтолкнул меня Степаныч.
Я понял, что молчать дальше будет просто постыдно и сказал:
— Нашел. Все так, насчет искренности… — и дальше у меня родилась любопытная фраза. Поскольку я не мог сказать ему «ты», «тебя», а «вы», «вас» выглядело бы теперь фальшиво, я сказал, отведя глаза. — Мне очень хочется называть Степаныча на ты…
Он заржал. Другого слова не подберешь.
— Вот и все?!
— Угу! — подтвердил я.
— Ну, это большое достижение народного хозяйства! — заявил он. Хотя, может, и не совсем это, потому что у него это прозвучало как-то ядовитей: да ты просто победитель Соцсоревнования! На мелочи не размениваешься! Называй на «ты»!
Во мне аж что-то лопнуло или взорвалось. Такая Задача и так просто решилась! И ведь действительно такая мелочь, если поглядеть на нее из-за преодоления. Какое-то время я сидел ошарашенный, будто усваивая произошедшее телом, а потом мне стало хорошо. Мы долго и хорошо разговаривали и смеялись. И Степаныч почему-то не начинал никаких работ, хотя обычно он мне покоя не давал ни минутки. Мы просто сидели и болтали о пустяках. Причем долго болтали, как редко бывало. Наконец возбуждение начало проходить, и я почувствовал, что хочу есть. Но Степаныч словно и не замечал ничего. Все болтал и болтал.
Я всегда с собой привозил продукты, когда ехал к нему. Тогда с питанием в деревнях было плохо. Но при этом я все равно оставался предельно уважительным к хозяину и без спросу, как говорится, ни за что бы не позволил прикоснуться даже к своим привезенным продуктам после того, как отдал их. Да что отдал, даже если бы у меня оставался запас в рюкзаке, мне все равно было бы неловко поесть одному. Это все равно как в пионерском лагере есть привезенные подарки ночью под одеялом тайком от товарищей. Ну, а уж чтобы залезть в горшок или кастрюлю Степаныча, и речи быть не могло.
И вот я сижу и чувствую, что Степаныч заболтался и забыл и о завтраке, и об обеде. Какое-то время я выжидал, надеясь, что он сам вспомнит. Но он все разглагольствовал о том, что для видения нужно быть искренним и не сдерживать свои внутренние позывы, то есть что хочешь, то прямо и говорить или делать. Тогда, мол, видение начнет получаться само. Ты даже как бы и видеть не будешь. Просто будешь действовать так, словно видишь. В отношении розги это означает, что ты, может, и не будешь ее видеть, но как только у тебя появится тончайшее желание отойти, ты позволишь этому желанию выскочить и отойдешь. И это будет как раз тот миг, когда тебя били розгой.
Меня вдруг пробил жар. Оказывается он уже несколько часов с видом деревенского дурака не просто треплется, а говорит прямо о том, что происходит со мной. Ведь вот я сижу, хочу есть и не могу этого сказать! Меня даже затрясло немножко, словно озноб какой вышел из глубины души. Помню, я поднял голову и сказал:
— Степаныч! А как насчет немножко перекусить?
Он вдруг, совершенно не меняя радужного выражения, стукнул меня обратной стороной ладони по лицу.
— Вы… ты чего? — растерянно спросил я.
— Это я не тебя, — ответил он что-то дикое и махнул рукой.
Я на какое-то время опешил, потом подыскал для себя объяснение — может, это он муху или комара бил, и успокоился.
Степаныч тем временем опять принялся говорить и предложил:
— Ну что, может, прогуляемся?
— Да, — ответил я. — А как насчет сначала перекусить-то?
— Что перекусить-то? — переспросил он.
— Ну, я имею ввиду, не позавтракать ли нам?
И тут он снова ударил. Я сообразил, что это он бьет не мух. Поэтому сказал:
— Не понимаю.
— Чего не понимаешь?
— Чего ты дерешься.
— Да это я не тебя, — снова беззаботно махнул он рукой и засмеялся.
— Ага, — ответил я. — Это очень приятно, что не меня. А кого же? Рожа-то моя.
— Ну, рожа-то твоя, — подтвердил он, — так чего, пойдем или посидим?
— Посидим, — решил я, потому что понял, что попал в новую задачу.
— Посидим, — легко согласился он. — Так что ты там насчет искренности-то надумал, победитель соцсоревнования.
Я понял, что за этим прозвищем скрывается подсказка:
— Почему победитель соцсоревнования?
— А у нас так мудрено, как ты, бывало, председатель колхоза выступал. Я как тебя слышу, так сдержаться не могу, так бы ему, гниде, по зубам и врезал. Ты не обращай внимания! — и врезал, гад, еще раз!
Сначала я чуть не купился на это объяснение. Потом до меня дошло, что раз я говорю как председатель на собрании, значит, я могу говорить и по-другому! Как? Да как угодно. Не как председатель, так как директор или секретарь райкома… Это сейчас, когда я пишу, получается, что дошло как-то быстро и сразу. Я тогда по роже получал, наверное, с час, если не больше.
Но все-таки исчерпывается даже тупость. В какой-то миг меня осенило и я понял, что должен задать себе вопрос: а как кто я говорю?
И тут же понял, что у меня много обликов для разных случаев. И комсомольский активист, и уличный хулиган, и хороший мальчик… Конечно, хороший мальчик! Я говорил со Степанычем так, как полагается престарелому хорошему мальчику.
А зачем? Да чтобы он был управляемым и хвалил меня, если не в глаза, то рассказывая другим. Особенно приведшей меня к нему тете Шуре. А там, глядишь, и до мамы дойдет, и она будет гордиться, что воспитала такого хорошего мальчика!..
Меня даже испарина пробила, пока я разматывал это. Но порадоваться я не успел, потому что меня вдруг осенила следующая догадка: как я говорю — это одно дело, но там, в глубине, где нет слов, что-то происходит, какое-то движение. И оно всегда одно и тоже, и без слов. А это я здесь снаружи выбираю, в какие одежи одеть это глубинное движение. И одеваю в зависимости от того, какой человек передо мной, и какое я хочу на него произвести впечатление.
А что же это за внутреннее движение? Можно ли его выразить совсем без слов? Ну, это вряд ли!.. — подумалось мне. Где-то шевельнулось подозрение, что можно и совсем без слов, но я это принять не смог, это было уж слишком. Зато я понял, что слова бывают не просто какие угодно. Они бывают двух видов: какие угодно и такие, которые достаточны. Достаточны и не более. Просто желание, выраженное в слове, и никаких довесков, никакого дополнительного воздействия и произведенных впечатлений.
— Степаныч, я хочу поесть, — медленно сказал я. Даже в таком коротком предложении еще оставалось лишнее — это «по», прибавленное к есть. Но это я преодолеть не смог, и Степаныч это принял.
Продолжая что-то говорить, он поднялся и пошел за горшком, в котором у него была тушеная картошка. Принес горшок, поставил на стол. Подал мне хлеб и нож. Так подал, что я принялся его резать. Сходил за ложками, солью и зеленым луком, который я тут же почистил. И все это не прекращая говорить, как бы между делом.
Только когда он замолчал, я понял, что говорил он для того, чтобы я понял: когда просьба естественна и естественно высказана, человек не ощущает ее помехой своим делам или чем-то, что дорого стоит. Просто человек захотел есть, и его надо кормить.
Почему же я ощущал себя так неловко, когда хотел попросить еды? Да разве только еды? Почему нам так трудно просить людей о чем угодно?
Да потому, что кроме того, о чем мы говорим словами, мы просим их всегда еще о чем-то, о какой-то услуге. И достаточно дорогой в психологическом смысле услуге.
Почему мне было так трудно попросить поесть? Да потому, что, приходя в гости, я полностью теряю хозяина в себе. Теперь я гость, а хозяин тот — к кому я пришел. И значит, он должен меня кормить. И когда я нарезаю крутые виражи, вроде: А как насчет немножко перекусить? — я на самом деле прошу другого человека оказать мне услугу и меня покормить. То есть поработать на меня, поприслуживать мне. И еще кучу всего сверх этого.
Я не могу поесть сам, а уж тем более в чужом доме покормить хозяина!
Как только это до меня дошло, Степаныч замолчал. Он всегда очень хорошо видел, когда во мне происходили смены и приходило осознавание или понимание. Потом улыбнулся и сказал:
— Председатель, он на то и председатель, чтобы седать пред. Он и говорит от имени народа, потому что перед ним сидит. Вот так вот выставляет перед собой заставку, она толковая, пускай болтает. Слюней по углам напускают, слюни говорят! — это он имел в виду сказку, где Василиса премудрая, сбегая от Морского царя, три раза плюет в углы избы, а потом слюнки разговаривают с царскими слугами и тянут время, пока беглецы спасаются. — Сопли здесь, а человек далеко. Так и наш председатель слюней напускает, не придерешься. Его же нет! Умные сопли от лица народа, ими всю избу завесить можно, если уметь. И ведь все о большом, о хорошем!
Искренность — она в мелочах. Она — просто голые стены и никаких слюней!
Впоследствии уже следующий мой учитель, которого все звали Дядькой, сказал мне, что эти умные говорящие слюни можно назвать Толкови-ном. Это такое пространство сознания, где ты хранишь умные слова и выражения. Когда тебе чего-то хочется, оно рвется из тебя чистым желанием без слов, но проходит через пространство разума, где облекается в слова. В простые и прямые.
Однако твои умные советчики не могут позволить тебе выглядеть таким простым и понятным. Больно прост — за дурака сойдешь. Они перехватывают простые слова и отправляют их в пространство Толковина. И Толковин тут же переводит их на другой язык. На язык кого-то из умных людей, кого ты встречал в жизни. И из тебя выходят те же слова, но в переводе. И это уже есть ложь! А ты — опущен, потому что не можешь принять себя без украшений. Без прикрас ты плох и гадок — вот что ты думаешь про себя. Иначе зачем тебе себя украшать?! Это значит, что ты ненавидишь себя, а заодно и всех остальных, кто заставил тебя себя ненавидеть. Вот это и есть естество неискреннего человека.
Переводчика-толковина нужно научиться видеть. После этого нужно научиться задавать себе вопросы: зачем ты приукрашаешь то, что говоришь. Почему тебе нельзя просто говорить то, что есть. Однажды он исчезнет, потому что тебе больше не нужно будет прятать себя.
Шевцов А.А.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
